Широкое у него было лицо, скуластое, с толстым упрямым подбородком.

Он повертел сапоги в руках, вскинул щелки маленьких глаз на Бабаева и точно в укор ему выдохнул:

- Скушно... через это и спишь!

Помолчал немного, отошел к двери, остановился:

- День-то встанет, - вон он какой дядя длинный... куды его денешь? Кабы дома, нашел бы ему укорот, дома - это так... Туды-сюды, и день весь... А здесь что? - тягость. Через это и спишь.

Свечка мигала бледным языком медленно и сонно. Оплыла сбоку и казалась распухшей, прокаженной.

Стоял в дверях человек, для которого эта жизнь была тягость, но у которого где-то был дом, в котором было легко, где было необходимо, чтобы день был длинный: какой бы длины он ни был, он будет полон.

Сидел на стуле другой человек, для которого жизнь эта была тоже тягость, но у которого нигде не было такого дома.

Это была не зависть и не внезапная злоба - просто вспыхнуло и прорвалось что-то болевшее целый день. Бабаев подошел к Гудкову. Какая-то гадливость к этому хозяйственно сытому подбородку остановила его в двух шагах, и, наклонившись, он медленно протиснул сквозь зубы:

- Ж-животное... пошел вон!

Гудков замигал глазами, удивленно повел левым плечом, надавил дверь и вышел.

А Бабаев долго ходил по комнате из угла в угол и на поворотах взглядывал, как вспархивал синий язычок свечки, точно привязанный кобчик, хотел улететь и не мог.

Калитка звякнула. Пришел псаломщик. Слышно было, как вошел он, качаясь на пьяных ногах, и пел плачущими росистыми нотами:

- Вижу во гробех лежащую... нашу красоту... безобразну, бесславну... неимущую ви-ида!..

Наткнулся на что-то, слышно было, как упал, поскользнувшись, ругался скверно, бессмысленно и долго, поднялся, наконец, пошел и упал где-то дальше.

Сонно ворожила свечка.

Тень на стене легла жуткая, точно оторвался как-то кусок ночи и вошел в комнату...