- Шакалы по ночам воют... Днем ветер... Рвет, подлый! В ущелье жили со всех сторон рвет. (Глаза у него стали круглые, точно обхватить хотели.) Ветер, шакалы, тучи... На горах снег...

- Ты о чем? Не тяни! - хрипел Селенгинский. - Как он из меня душу выматывает, если б кто знал! - Стучал кулаком по столу, звенели пустые бутылки. На дымной бороде прыгали отблески лоснящихся щек.

- Вот приходит ко мне раз вечером он, - продолжал Лобода, - поставил я четвертную посуду. Выпили.

- Ага! - догадался Селенгинский.

- Потом прихожу на другой день к нему я. Он мне - четвертную посуду. Выпили.

- Д-да!

- И начали мы так ходить и пить. День у меня, день у него.

- Три года так!.. Молодежь! Три года!

- Да, чуть что не три года...

- Жена его покойница - царство ей небесное, хороший был человек жена его - плачет над нами: "Пьяницы: почитали бы что-нибудь... Альбомчик вот есть, картинки бы посмотрели..." - Обвел всех белыми глазами, прыснул: Картинки!

- Молчи, дурак! Она святая была! - сердито покосился на него Лобода.

- Она? Святая!.. Мы - свиньи, а она - святая... правда! - И не выдержал вдруг, прищурился, хитро махнул рукою, отвернулся, прыснул: - Картинки!

Пять пар молодых глаз впитывали в себя их обоих, таких старых, пьяных, законченных. Над столом, грязным, залитым вином, забросанным окурками, переплелись лучи еще внимательных к жизни глаз; чего-то ждали.

Прямо против Лободы сидел поручик Бабаев. Он пил много вместе с другими, но не опьянел, только в голове стало тяжело и звонко, точно дождь, живой и кровавый, лился весь там, под черепом, а около него до самого горизонта было светло и тихо.

В то же время Бабаеву казалось, что он видит мельче, яснее, чем раньше. Оборвалась какая-то крепкая бечева, создававшая расстояние, и теперь он подошел вплотную и смотрел.